Все таланты его от дочери.
Он от дочки произошёл.
Гениальные многоточия
он малюет на мокрый шёлк.
Почему он, гулявший дочерна,
видит в бритвенном зеркальце
как великие очи дочери
расцветают в его лице?
Все таланты его от дочери.
Он от дочки произошёл.
Гениальные многоточия
он малюет на мокрый шёлк.
Почему он, гулявший дочерна,
видит в бритвенном зеркальце
как великие очи дочери
расцветают в его лице?
Если Вам повезло общаться с хорошими поэтами, то одного откровенного разговора обычно хватает, чтобы проникнуться уважением к этому чуду природы. Обычно поэты (хорошие и которых я знаю сам) не любят читать свои стихи ради забавы- им нужен импульс (нужна ситуация где стихотворение прозвучит так как нужно). И если так случается, то можно почувствовать всю силу поэзии (не той поэзии, которую заучивают наизусть), живой поэзии. Поэты взаимодействуют со временем напрямую и это ощущается как замедление или его ускорение, а потом Вы стоите и приходите в себя от того, что Вам открылось- Ваша душа, которая бес сомнения есть и которая любит прекрасное. Вот поэты и открывают душу другим, открываясь в слове. Я точно знаю, что Вознесенский велик, хотя его поэзией специально не интересовался и на его концертах не бывал. В России, вообще, поэт больше чем поэт, в любой другой стране- это касается их положения и ответственности, а русский язык требует великих мастеров слова. Свое понимание величия Вознесенского я почерпнул от других поэтов, чье влияние на себя ценю и уважаю. Олег
Поэма
Поэму «Авось» я начал писать в Ванкувере. Безусловно, в
ванкуверские бухты заводил свои паруса Резанов и вглядывался в
утренние холмы, так схожие с любезными его сердцу холмами
сан-францисскими, где герой наш, «ежедневно куртизируя Гишпанскую
В ревю
танцовщица раздевается, дуря…
Реву?…
Или режут мне глаза прожектора?
Шарф срывает, шаль срывает, мишуру,
как сдирают с апельсина кожуру.
А в глазах тоска такая, как у птиц.
Этот танец называется «стриптиз».
Открывайся, Америка!
Эврика!
Короную Емельку,
открываю, сопя,
в Америке – Америку,
в себе -
себя.
Рву кожуру с планеты,
сметаю пыль и тлен,
спускаюсь
в глубь
предмета,