Ты, наклоняясь, меня щекочешь,
и между мною и тобой
качнётся крестик на цепочке,
как самолётик золотой.
Так меж нас, когда мы озоруем,
как зов столетия иным,
порхает крестик поцелуем,
материализованным.
Ты, наклоняясь, меня щекочешь,
и между мною и тобой
качнётся крестик на цепочке,
как самолётик золотой.
Так меж нас, когда мы озоруем,
как зов столетия иным,
порхает крестик поцелуем,
материализованным.
Как палец, парус вылез.
И море – в бигуди.
И чайки смелый вырез
у неба на груди.
2004
НЕ СЕТУЮ
Рыбу третьей свежести едим из Сетуни.
Поэты третьей свежести набрались сил.
Но не бывает отечества третьей степени.
Море разглаживает морщины.
В море – и женщины, и мужчины.
Глупо расспрашивать про причины.
Море разглаживает морщины.
Спят пеликаны, как нож перочинный.
Сколько отважных море мочило!
Пляж не лажает тебя. Молодчина!
Вентилятор – нелетающий пропеллер.
И тревожно, честно говоря,
что стихи мои опять бестселлер -
«Лучшая продажа февраля».
Лучшая февральская обманка,
том-фантом за 42 рубля…
Снег обескураженно обмякнет -
Вот и сгорел, вроде спутников,
кровушки нашей отведав,
век гениальных преступников
и гениальных поэтов.
1998
А ТЫ МЕНЯ ПОМНИШЬ?
Ты мне прозвонилась сквозь страшную полночь:
«А ты меня помнишь?»
Иду по небу на парашюте.
катапультируйтесь из нашей жути!
Лишь тень оранжевая, скользима, -
бросает корки от апельсина.
Я ног не знаю, я рук не знаю.
лишь рвут предплечья ремни-гужи -
счастливый ужас парасознанья,
Шаланда уходит. С шаландой неладно.
Шаланда желаний кричит в одиночестве.
Послушайте зов сумасшедшей шаланды,
шаланды – шаландышаландышаландыша -
л а н д ы ш а хочется!
А может, с кормы прокричала челночница?
На сердце хмара.
В век безвременья
мы не построили своего храма.
Мы все – римейки.
Мы возвели, что взорвали хамы.
Нас небеса ещё не простили -
мы не построили своего храма.
В нас нету стиля.
Море красится сурьмою,
о Тебе напомнить хочет.
Забелеет парус в море,
как в кармашке Твой платочек.
1990-е
1
Где я последние дни ни присутствую,
по захолустьям жизни забитой, -
будто находишься в устье предчувствий,
переходящем в море событий.
Всё, что оплакал, сбывается бедственно.
Ночью привидится с другом разлука.
Был бы я крестным ходом,
я от каждого храма
по городу ежегодно
нёс бы пустую раму.
И вызывали б слёзы,
и попадали б в раму
то святая берёза,
то реки панорама.
Вбегала бы в позолоту
Я вижу тебя в полдень
меж яблоков печёных,
а утром пробегу -
монахинею моря в мохнатом капюшоне
стоишь на берегу.
Ты страстно, как молитвы,
читаешь километры.
Твой треугольный кроль
бескрайнюю разлуку молотит, как котлеты,
А. Шнитке
Где Ваша могила – хотя бы холм, -
Всеволод Эмильевич Мейерхольд?
Зрители в бушлатах дымят махрой -
ставит Революцию Мейерхольд.
Радость открывающий мореход -
Всеволод Эмильевич Мейерхольд.
1
Играю в вист с советскими нудистами.
На пляже не особо талмудистском,
между малиновыми ундинами,
бесстрастными коленками, мудищами
неголые летали короли.
Игра на раздевание. Сдавала
Мальвина, врач из Краснодара,
Свитязианские восходы.
Поблескивает изреченье:
«Двойник-дуб. Памятник природы
республиканского значенья».
Сюда вбегал Мицкевич с панною.
Она робела.
Над ними осыпался памятник,
как роспись, лиственно и пламенно, -
Наш берег песчаный и плоский,
заканчивающийся сырой
печальной и тёмной полоской,
как будто платочек с каймой.
Направо холодное море,
налево песочечный быт.
Меж ними, намокши от горя,
темнея, дорожка блестит.
Аллилуйя возлюбленной паре!
Мы забыли, бранясь и пируя,
для чего мы на землю попали -
аллилуйя любви, аллилуйя!
Аллилуйя их будущим детям.
Наша жизнь пронесётся аллюром.
мы проклятым вопросам ответим:
Поэма
Поэму «Авось» я начал писать в Ванкувере. Безусловно, в
ванкуверские бухты заводил свои паруса Резанов и вглядывался в
утренние холмы, так схожие с любезными его сердцу холмами
сан-францисскими, где герой наш, «ежедневно куртизируя Гишпанскую
Прости меня, что говорю при всех.
Одновременно открывают атом.
И гениальность стала плагиатом.
Твоё лицо ограблено, как сейф.
Ты с ужасом впиваешься в экраны -
украли!
Другая примеряет, хохоча,